• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:21 

Meine ehre heisst treue
Решил складировать тексты и постить годный полуфолк тут: vk.com/johardov

12:38 

Meine ehre heisst treue
The target is the memories, and the plan is to forget;
I walk the lines to crawl the forests in my head.
The jaw hold tough, the fingers crumble, spread
In space of pocket.

Yellow bricks like watermelons, stories of the street,
The dreams and talks, the life of walking meat.
So small and big, so cold and hot, so bittersweet
In size of pocket.

Cities of shadows, ghosts, or thoughts, or guesses.
As frequently told, as frequently asked, like messes
Of those forbidden cults in asian jungle temples.
God's beloved pockets.

I may not favour you, my Lord, with messages of love,
Of worlds you conquer, of words so decent, of sword so rough,
But I have brought to you the songs of universe's mouth
In my old pocket.

14:28 

Meine ehre heisst treue
Придёт день, и самообман, как и иллюзия самообмана - ибо самообман не есть ложь, самообман есть персональная правда - начнут тлеть и испускать мыслительный дым, проходящий через носоглотку ума прямиком к геометрическим основаниям души.

Оно проходит сквозь тебя не как нож, скорее как ножницы, распарывающие карманы пиджака, где неожиданно находится нечто существенное. Некоторые мнят себя сциентистом, познавателем, исследователем, носителем истины, передатчиком. К правде близки лишь те, кто исповедуют последнее определение. Научное познание мира неизбежно экзистенциально. Быть нейробиологом и, в меньшей мере, специалистом по микрочастицам довольно опасно. Если начать осознавать. Те, кто осознают - уже не учёные. Для учёного, человека познания, познавать есть наибольшая опасность. Примерно такая же, как если человек, балующийся кодеином с трамадолом, вдруг обнаруживает шприц с коричневой жидкостью в вене.

Нужна большая смелость для того, чтобы признавать подтверждённым и доказанным тот факт, что человек есть не более чем подобие компьютерной системы, формулируемой физиологическими параметрами, регулируемой биохимическими реакциями, перерабатывающей сигналы среды, в которой она находится, и настоящий облик которой никогда не увидит. Не увидит в том числе и потому, что видеть - это уже означает использование той же системы, которая делает его человеком.

Для того, чтобы увидеть истинное, следует перестать быть человеком.

Смерть - это шаг. Дао высказанное не есть дао.

И с этим живут. В состоянии периодической амнезии, похожей на анальгетик. Опять же существуя по правилам биохимии. Просыпаются, каждый раз с более сильным чувством.

Порой это чувство удаётся загасить, не просто по методу тушения сигареты, а воспламенением иного материала. Праздники. Обряды.

Со временем перестаёшь считать религию глупой штукой. Не в стиле всепоглощающего атеистического радикализма и не в рамках четырёхстенной эрудиции. Даже не упоминаешь самообман. Религия - это ещё один набор для игр в самого себя, но расширенный существенно, существенно дальше.

Между исламом и христианством, с которыми я жил по соседству всю свою жизнь, имеется определённая чувственная разница.

Рождество, праздник, смирение, угощение, украшение, укрощение, Пасха, пение. Христианство, преимущественно православие и в куда меньшей степени католицизм, окружало меня несколько отстранённо, но всё-таки смотрело в мою сторону с предложением, приглашением. Оно не несло в себе призыв присоединиться - оно проходило рядом, немного толкалось, но неизменно с настроением, с разной палитрой мелодий.

Мусульманство же запомнилось мне благодаря смерти. Чаще всего я бывал на мероприятиях, устраиваемых мусульманами, либо по причине чьей-либо кончины, либо свадьбы. Когда я в первый раз был на утреннем плове, я нехотя держал руки перед лицом в момент, когда читали молитву. Теперь же я делаю это серьёзно и самостоятельно. Дух, под сопровождение которого проходят мусульманские службы - однообразная строгость и дисциплинированность, монотонность, целостное явление, одна нарастающая нота, единство, единобожие.

Никто не смеет сомневаться, что человек есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённая нейробиологическому механизму.

Никто не смеет сомневаться, что верующий есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённой Всевышнему.

21:47 

Meine ehre heisst treue

13:46 

Из недописанного magnum opus

Meine ehre heisst treue
… Я просыпаюсь в комнате, которую освещают несколько прямоугольных ламп.

Из звуков мой слух различает только громкое ритмичное – коллективное – дыхание. Вокруг люди, десятки людей в позе лотоса. Комната круглая. Люди сидят постепенно сужающимся кругом, как бы единясь с комнатой, превращаясь в продолжение комнаты, продолжающей здание, продолжающего мир. И мир дышит. Дышит через десятки носоглоток лотосов. Я дышу. Я – один из них. Я – они. Я – мир.

Руки достают флейту. Цветок мелодии. Нота за нотой, звук за звуком, колебание за колебанием в моей голове произрастает древо.

Кто взрастил дерево – я или флейта?

Я или флейта?

Я – флейта.

Я – дерево.

Я – мир.

Мерное постукивание барабана телячьей кожи. Он повторяет движение флейты, как змея поднимается перед заклинателем.

Кто резонирует первым – заклинатель или змея?

Чьи движения повторяю я?

Кому я снюсь?

Я открываю глаза. Сидящие не сидят. Поднимают руки вверх, пытаясь дотянуться до потолка. Огромный закрученный круг-лабиринт вместо обычной кровли. Чёрная смольная точка посередине.

Пение. Плавный хор тихих голосов. Наречие. Они раскачиваются в темп дыханию флейты и барабана. Или это флейта и барабан вторят течению ветра десятков гортаней?

Хор был флейтой, которая была барабаном, который был флейтой, которая была хором.

Двое юношей поднимают старика. Ведут в центр круга.

Громкость нарастает.

Старик на коленях. Морщинистые венозные руки. Предмет, укрытый вуалью тусклого освещения.

Спина старика. Перестаю различать его руки. Тьма предмета пожирает их, охватывает тело по пояс. Невыносимо громкие звуки. Инструменты больше не инструменты. Флейта не поющие, не барабан, не я.

Тьма кутает сидящих по горло. Черты лиц исчезают, появляется пустота, которая зарастает чёрным. Один за другим поющие исчезают. Но не пение.

Старик резким движением взмахивает руками кверху. Он весь во тьме. Предмет, куда чернее, куда гуще темноты вокруг, проносится в центр потолка, в центр нарисованного круга, в чёрную точку бесконечности.

Взрыв. Слепота. Запредельная громкость.

Мир исчезает. Я исчезаю.

11:49 

Meine ehre heisst treue
Неон улиц порождает фантазии разума. Одна за другой из-под люков просачиваются галлюцинации, стены выделяют из себя кровоточащие сны памяти, которые липкими пальцами воспоминаний хватаются за острые осколки самоконтроля.

Фантазии, галлюцинации, сны, воспоминания. Видения, картины, трансформации. Раздвоение, распад. Страх.

Теории, которые строятся вокруг постижения истины, петляют и приходят к одному и тому же выводу, будь то гейзенбергские сомнения, расселовские парадоксы, замахи Витгенштейна, доводы эволюционистов или солипсистский бред. Неопределённость субъекта, неизбежная ложь высказываемого, всеобъемлющий язык, рецепторные фантазии и сны, сны.

Китайцы раньше, гораздо раньше пришли к пониманию, нежели аналитические философы. Невозможно постичь высказываемое, пока высказываешься. Невозможно говорить о говорящем, пока говоришь.

Остаётся лишь бродить по закоулкам сознания, что иногда выбрасывают тебя в физический мир, который ты не в состоянии познать, пока являешься человеком.

Пока являешься. Мириады способов попыток перелезть через когнитивный забор, и всё ради чего. Лишь для того, чтобы увидеть правду, заглянуть за занавес, рассмотреть то, что стоит за построенными природой эманациями головного мозга. Перестать быть. Перестать жить.

Чтобы быть. Чтобы жить.

22:16 

Meine ehre heisst treue
Рано или поздно река времени уносит всё. Мысли, чувства, ощущения. Остаются очерченные саморефлексией воспоминания, сопровождающие жизнь подобно Вергилию, вдруг переключившегося с эпоса на нуарную драму.

Перечисленные выше потери не вызывают особого трепета. Уходит всё, и это лишь малое. Главным трофеем, флагом бытия, забираемым временем, является новое. Среди банальных примеров можно выдумать сигареты, что ты некогда пробовал, алкоголь; свидетелем также выступает постепенно вырабатывающаяся толерантность к веществам иного рода. Тем не менее, тоска обходит и их, ибо это есть естественный исход почти любой общей вещи.

Ностальгия, как и всё остальное, имеет тенденцию к затуханию. Тлеющее настроение, впрочем, лучше всего горит на сухих ветках почти забытого восприятия нового. Именно того нового, что было доступно тебе и, как казалось - хотя и было не так - недоступно другим. Биохимия, с помощью которой ты сейчас обновляешь сенсуальную картину мира, есть не более, чем электрический разряд, тогда как настоящий большой гром уже отзвучал, а молнии раскололи лес.

Мелкие детали жизни, наслаждаться которыми можно лишь в особом состоянии, такие как некогда любимая деятельность, волшебство воскресного утра, пыль, разлетевшаяся по проникшим лучам солнца в окно, протяжённое пространство улицы, когда люди есть не вписанные объекты воли и зрения, а сартровские Другие. Леса, восходы, слова. Аллеи, церкви, автобусы. Всё уже ушло, и это не те леса, восходы, слова, аллеи, церкви, автобусы. Теперь они лишь техника; не существует более математики, разбирающей их абстрактную сущность.

Впрочем, как и тебя.

23:49 

Meine ehre heisst treue
Посты с текстами как надгробные эпитафии. Советуя иному человеку некое чтиво для огранки собственного стиля высказываний, усмехаешься мысли, будто литература для тебя - это росчерки чёрной ручки на клеточных полях патологоанатомического журнала. По крайней мере, более достойный выбор, нежели что-то наподобие распечатки звонков, на которую больше похож день, в котором ты давно застрял и переживаешь от пробуждения до пробуждения.

Продираясь сквозь понятийные круга своего сознания, оглядывающегося вокруг, понимаешь, что ненавидеть следует не себя и не место, страну, реальность, но факт присутствия себя в месте, стране, реальности. Наполнительной константой такого витка самоосмысления являешься не ты сам, как можно было предположить, но некая самость наличия тебя в пространстве, будто указатель вины смещается не на игрока на футбольном поле, но на заявку на участие в игре. Своеобразная деменция деятельности, выпаривание воли из открытых метафизических кастрюль, в которых каждый день, заново и заново, прорастает твоя личность, открывая глаза после кратковременной смерти, называемой сном.

Ты открываешь глаза и тем самым подтверждаешь заявку на участие в матче, о котором ты ничего не знаешь, на стадионе, где ты никогда не был, среди безликих лиц сокомандников и толп бушующих в неистовой, слепой, вечной ярости болельщиков. Твоя спина содержит твой номер, твои кресты незримо наблюдают с небес.

Ты открываешь глаза. Ты соглашаешься.

22:52 

Диалоги

Meine ehre heisst treue
Довлатов: Время. Одна из вещей, которые я привожу в пример, когда объясняю, что такое материализм. Одна из вещей, которые делают человека человеком. По сути, лишь искусственная мера, чтобы контролировать свои психические процессы. Даже не контролировать. Лишь регистрировать. Время всего лишь слово. На самом деле часы никуда не идут. Время - попытка осознать. Время как оператор, как необратимая, неизменяемая категория, балласт состояния. Лишь потому, что искусственная.

Восток: Как не придавать времени значения, если оно когда-нибудь закончится? Допустим, что оно когда-нибудь закончится для меня.

Довлатов: Кто сказал, что оно начиналось? Ты существуешь в вечности.

Восток: Для меня это не вечность.

Довлатов: Что - "это"? Разве ты рождалась? Разве ты умирала? Ты не заметила своего рождения, как не заметишь момент смерти. следовательно, ты существуешь в вечности. Там, где нет начала, не может быть конца. Не задумывалась, что познание мира - это прояснение красок? что ты некогда познала вечность, но память - это растягивающаяся субстанция, растекающаяся по миру волнами, рождая людей, которые просыпаются в беспамятстве и достигают вечности, снова засыпая, потому что сон - единственный способ осознать вечность? И что иногда, в моменты, которые люди называют прозрением, открытием истины, светом, осознанием собственной никчёмности перед огромной эмулирующей Вселенной - это и есть то самое дыхание вечности, бесконечно громадного скопления энергии, испускающей импульсы памяти?

Восток: Вечность пахнет нефтью.

Довлатов: Вечность пахнет нефтью или нефть пахнет вечностью?

Восток: Не имеет значения.

Довлатов: Что такое нефть? Не с химической точки зрения, не как биоматериал. Как она выглядит? Где ещё ты найдёшь настолько чёрный оттенок? Будто галактическая тьма проливается каплями из-под горизонта Абсолюта. Тьма и нефть, нефть и тьма, нефть и вечность, тьма и вечность. Вечность, нефть, тьма. Такие громадные, такие глубокие, такие бесконечные. Предназначение времени как агента вечности раскрыто в дискурсе греческих легенд о Кроносе. Пожирание собственных детей. Не плоти, но памяти. Память - единственное, что связывает время с реальностью. Кто заботился бы о времени, если бы мы не имели памяти? Время было бы уничтожено как категория. Цивилизация без истории есть набор людей, не более. Что есть человек без времени? Единичный набор нейробиологических рефлексов. Мясо на костях, способное выживать и приспосабливаться. Лишь время и память делает его чем-то большим, нежели костюм для реакций головного мозга. Так что не кори время за его пускай иллюзорное, но существование. Время. Одна из вещей, которые делают человека человеком.

17:38 

Meine ehre heisst treue
— Каков смысл жизни правоверного нейросуфия?

— Смысл деятельности и перерождения в нейросуфизме следует начать изучать с постановки такого вопроса, как «что есть нейросуфий».

Нейросуфий – единица атомарной Вселенной, которая благодаря правоверному обустройству своего микрокосма пытается познать макрокосм, то есть Всевышнего милостивого, милосердного. Нейросуфий будет и волной, и частицей, если этот путь правоверен и приведёт к Его истине. Нейросуфий, следуя джохаристанскому мазхабу, посвящает своё тело и трансцендентную сущность, разум, потоку тысячи душ. Души нейросуфиев, по их убеждению, отправятся в город, что существует в звёздном скоплении аль-Гият, омываемый белесыми водами реки Халиль, в городе, где бродят тени и над которым восходят странные луны, и где любой суфий становится мюридом Нейрохалифата, и получает наставника наставников – Нейрохалифа, который наконец воплотился в Тень.

И именно там, в Каркозе, месте, где ночи удлиняются, а дни освещены красными солнцами, нейросуфий выбирает себе мастерскую по изготовлению разного рода ключей, отпирающих двери восприятия. Как сказал один из сирийских апостолов нейросуфизма, Всевышнего, величайшего мастера, не видно в мастерской. Точно так же и нейросуфий незаметен в своей мастерской, но он усердно трудится над поиском Ключа Познания, ключа идеальной умосозерцательной формы, который отопрёт последнюю из семи дверей, ведущих к Свету Всевышнего, окончательному прозрению и познанию Абсолюта. Изготовив Ключ Познания, нейросуфий становится апостолом, за что платит свою цену, однако нет ни одного нейросуфия, который не пожертвовал бы своим состоянием ради джихада познания.

В создании Ключа Познания состоит смысл жизни правоверного нейросуфия.

— Где Нейросуфизм берет свое начало?

— «... Если рассматривать античную культуру, а именно верифицированные образцы из истории, то одним из наиболее заметных событий, разумеется, был Первый Никейский собор, на котором была осуждена одна из первых ветвей нейросуфизма, фактически зародившая движение по созданию целостного тариката; названная непросвещёнными современниками «арианством», она представляла из себя многоуровневое деление сфер реальности и воплощений Всевышнего. Самым существенным её вкладом в развитие нейросуфизма было задокументированное представление об Апостолах как отдельной сущности от Аллаха, как бы развивая идею Аристотеля, видного муршида греческого филиала нейросуфийского тариката.

В Китае джихад на общественно-политическом уровне вели представители даосизма, одной из коренных школ нейросуфизма, прославившейся развитостью выработанной нумерологии, которая пришла в Поднебесную благодаря нейросуфиям, передававшим знания из архивов багдадских библиотек сквозь пространство и время. Основными противниками власти Нейрохалифа были легисты, отрицавшие единобожие и отказывавшиеся руководствоваться в своих поисках методом рационального и мистического единения с Аллахом. Между тем, нельзя не отметить, что легизм в немалой степени заимствовал понятия из нейросуфизма, такие как «почтение к закону» (шан фа) и «уважение к властной силе» (чжун ши), которые первоначально означали «почтение к Всевышнему» и «уважение к силе Единого Бога».

Наибольшую идеологическую подпитку и многообразность форм и взаимодействий нейросуфизм имел в Индии, как на буддийском севере, так и на дравидском юге. Несмотря на близость учения к хинаянскому течению буддизма, Нейрохалифат никогда не имел тесных контактов с буддийскими общинами как в Индии (из которой в итоге буддизм тоже был вытеснен), так и в Восточной Азии. Исключение составлял лишь Тибет, так как ряд мюридов Джохаристана принимали участие в записи «Тибетской книги мёртвых», и она была не единственным сборником гимнов, заклинаний и песнопений, в которых звучит отголосок нейросуфийских нашидов: «Ригведа» и, в меньшей степени, ранние Упанишады были составлены при прямом участии одного из четырёх Первоапостолов нейросуфизма. Тантрические практики, кровопускания и ритуалы жертвоприношений остаются чертами крайне радикальных ответвлений нейросуфизма, не поощряемых ни Нейрохалифом, ни народом суверенного Джохаристана.

Прародиной нейросуфизма остаётся Ближний Восток, Иранское нагорье и степи Туркестана, в которых закалялось учение нейросуфизма. Персидская живопись, особенно в жанре миниатюры, передаёт в различных ипостасях членов былых созывов тариката, великие войны, великие расколы и открытия, великий джихад. В степях Туркестана нейросуфизм выживал в период разграбления тимуридского наследия. Шейбани-хан, известный еретик и отступник, предал дело нейросуфийского познания и использовал полученные знания для того, чтобы сначала захватить Туркестан, а потом изгнать Тимуридов из Мавераннахра и Хорасана...»

«История нейросуфизма», том IV.

@темы: нейросуфизм

19:48 

Meine ehre heisst treue
Зародились галактики, и
Энергия разверзлась по потокам
Пространства.
И
Странные петли частиц
Сложились во фрактальный узор.
Говорили звёзды, а потом -
Лао-цзы.
Где-то прорезался луч
Первый луч
Геометрическая линия
Переступила через абстрактность,
Врываясь в реальность
Реликтовым излучением.
Если мы хотим запомнить свет,
То запомнить его надо
По ярчайшим кометам.

После сорока лет искательства
Мухаммед переродился
В пещере Хира
На горе Джабаль ан-Нур.
И
Джабраил сказал,
Что Всевышний творил человека
Из сгустка крови.
Где-то вытекла капля
Багровой реки
Из рук Творившего.
Если мы хотим запомнить человека,
То запомнить его надо
По молчаливым намазам.

На полотнах небес,
Сотканных
Из ниток алых облаков,
Зажигается вечность.
И
На Востоке восходит
Мой полумесяц.
Если кто-то запомнит меня,
То пускай сделают это
По моим словам,
Обращённым к тебе.

21:44 

Meine ehre heisst treue
Покрытый пылью стол; письмо.
Ход стывших пальцев вместо мо*.
Чуть сверху крест, чуть ниже свет.
Как Хеймдалль с Локи, Ра и Сет,
Как если сумоист клеймит сумо.

Из стола выросло письмо.
Из стола выросло письмо.
Или письмо рождает стол?
Или письмо создало стол?

Латинский сонм высоких букв,
Дзеноподобных слов, как брюкв.
Чуть сверху крик, чуть ниже тишь.
Вопросы, почему молчишь.
Ответы, что такое звук.

Из буков вырос дзен.
Из буков вырос дзен.
Или родил их дзен?
Или создал их дзен?

Соцветья рам, пейзажи стен.
С них можно слышать плач сирен.
Не тех, что перед смертью
Давят кости земной твердью –
О дочерях, что пели тем, кто был смирен.

И смерть, и плач сирен.
И смерть, и плач сирен.
И жизнь, и пение сирен?
И жизнь, и пение сирен?

Пространство двери, улицы.
Пальто, рубашка, пуговицы.
Доверишься ли фонарю,
На улицах ночных царю,
Что воспевает губы богохулицы?

Улицы, улицы, улицы.
Улицы… Улицы. Улицы!
Улицы? Улицы? Улицы?
Улицы. Улицы. Улицы.

– Глуши мотор, я здесь сойду.
Здесь я в двенадцатом году
Курил. Сейчас и покурю,
Пока могу. Пока в зарю.
Пока я здесь, пока в аду.

Сойдёшь в аду, сойдёшь в аду.
Сойдёшь в зарю, сойдёшь в аду.
Сойдёшь – покуришь, пока ты здесь.
Глуши мотор, пока я здесь.

Пока я здесь.
Пока я здесь.
Я здесь сойду.
Я здесь, в аду.

Я так устал, я так устал.
Я бегал вдоль, я бегал вдаль.
От песнопенья красных змей.
От сотни лун и ста ночей.
Писал, любил и жил, как завещал Стендаль.

И вдоль, и вдаль.
И вдоль, и вдаль.
Я так устал, устал.
Я так устал, устал.

21:38 

Meine ehre heisst treue
Храмовая капель
Как колыбель
Вечного возвращения
Храмовых капель,
Похожих на скальпель,
Христова рождения.

Концы мечети
Как дети,
Переросшие отцов
И взявшие плети.
Попадём ли в сети
Наших сынов?

Цветок и заря
На макушке декабря
Полагают новую жизнь.
Говорят, не зря
Гаутама видел моря
Династии Минь.

Пусть плывут вокруг
Слившиеся вдруг
Тринадцать гробов.
Поднимусь я на луг,
Если я близорук —
Положи мне оков.

Ведь я знаю, что ты
Там, где пахнут цветы.
Там, где пахнет тобой.
Там, где дыхнёшь высоты —
Ты построишь мосты,
Если шагну с не той.

* * *

Ты спрашиваешь, что такое путь.
Ты думаешь, что поезд любит рельсы.
Ты замечаешь, как струится ртуть,
И что Вселенная — творение умельца.

Я отвечаю, что такое суть.
Я думаю, что тропы есть явленье леса.
Я замечаю, как хочу уснуть,
Улавливая пенье беса.

Ты говоришь мне — просто будь.
Я говорю — Атланту впору веса.
Ты втягиваешь воздух во всю грудь,
Пора ли разбудить мне Ахиллеса?

12:36 

Meine ehre heisst treue
Решил собрать октябрьские зарисовки в один сплошной текст.

* * *

Days like dead dogs.

То самое отсутствие ощущения, когда в одиннадцать часов вечера стоишь в каком-то неосвещённом дворе в не самом благополучном квартале города, недалеко от места, куда выползают различные сегменты ночи: продавцы, покупатели, работники, клиенты. Невысокие смуглые толстые узбеки в спортивной одежде, по карманам которых сначала гуляют трамадол, соннат и лирика, а затем трава разных сортов (разумеется, и деньги, деньги); короткие безвкусные платья на коротких безвкусных шлюхах; покрытые тьмой салона безликие мужчины на машинах местного производства; распределение плана по листочкам бумаги, передача другому человеку; мимо проезжает машина милиции с включёнными мигалками.

И это не вызывает никакой реакции. Уже никакой реакции. Как будто во сне тебя перестали будить, и какие бы кошмары не рождала воспалённая система мышления, беззвучный шёпот человека, который спит, остаётся беззвучным.

Ты можешь сколько угодно бежать, притворяться, играть, говорить, спорить, убеждаться, разубеждаться, молчать, осознавать, нехотя соглашаться, соглашаться, признавать, соглашаться, молчать.

Ты можешь знать. Ты знаешь.

Придёт день, и самообман, как и иллюзия самообмана - ибо самообман не есть ложь, самообман есть персональная правда - начнут тлеть и испускать мыслительный дым, проходящий через носоглотку ума прямиком к геометрическим основаниям души.

Оно проходит сквозь тебя не как нож, скорее как ножницы, распарывающие карманы пиджака, где неожиданно находится нечто существенное. Некоторые мнят себя сциентистом, познавателем, исследователем, носителем истины, передатчиком. К правде близки лишь те, кто исповедуют последнее определение. Научное познание мира неизбежно экзистенциально. Быть нейробиологом и, в меньшей мере, специалистом по микрочастицам довольно опасно. Если начать осознавать. Те, кто осознают - уже не учёные. Для учёного, человека познания, познавать есть наибольшая опасность. Примерно такая же, как если человек, балующийся кодеином с трамадолом, вдруг обнаруживает шприц с коричневой жидкостью в вене.

Нужна большая смелость для того, чтобы признавать подтверждённым и доказанным тот факт, что человек есть не более чем подобие компьютерной системы, формулируемой физиологическими параметрами, регулируемой биохимическими реакциями, перерабатывающей сигналы среды, в которой она находится, и настоящий облик которой никогда не увидит. Не увидит в том числе и потому, что видеть - это уже означает использование той же системы, которая делает его человеком.

Для того, чтобы увидеть истинное, следует перестать быть человеком.

Смерть - это шаг. Дао высказанное не есть дао.

И с этим живут. В состоянии периодической амнезии, похожей на анальгетик. Опять же существуя по правилам биохимии. Просыпаются, каждый раз с более сильным чувством.

Порой это чувство удаётся загасить, не просто по методу тушения сигареты, а воспламенением иного материала. Праздники. Обряды.

Со временем перестаёшь считать религию глупой штукой. Не в стиле всепоглощающего атеистического радикализма и не в рамках четырёхстенной эрудиции. Даже не упоминаешь самообман. Религия - это ещё один набор для игр в самого себя, но расширенный существенно, существенно дальше.

Между исламом и христианством, с которыми я жил по соседству всю свою жизнь, имеется определённая чувственная разница.

Рождество, праздник, смирение, угощение, украшение, укрощение, Пасха, пение. Христианство, преимущественно православие и в куда меньшей степени католицизм, окружало меня несколько отстранённо, но всё-таки смотрело в мою сторону с предложением, приглашением. Оно не несло в себе призыв присоединиться - оно проходило рядом, немного толкалось, но неизменно с настроением, с разной палитрой мелодий.

Мусульманство же запомнилось мне благодаря смерти. Чаще всего я бывал на мероприятиях, устраиваемых мусульманами, либо по причине чьей-либо кончины, либо свадьбы. Когда я в первый раз был на утреннем плове, я нехотя держал руки перед лицом в момент, когда читали молитву. Теперь же я делаю это серьёзно и самостоятельно. Дух, под сопровождение которого проходят мусульманские службы - однообразная строгость и дисциплинированность, монотонность, целостное явление, одна нарастающая нота, единство, единобожие.

Никто не смеет сомневаться, что человек есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённая нейробиологическому механизму.

Никто не смеет сомневаться, что верующий есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённой Всевышнему.
Ты открываешь книгу по аналитической философии или тибетской эсхатологии и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты наигрываешь Би Би Кинга на гитаре и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты закрываешь вкладку с фильмом Антониони и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты проверяешь почту и социальные сети и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты набираешь ноты, строя мелодию, и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты собираешь в пучок слова с образами в стихи и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты повторяешь то, что говорил раньше и понимаешь, что уже не твоё.

Ты бесцельно идёшь по улице один и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты говоришь с людьми и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты понимаешь, что понимать - уже не твоё.

Что есть твоего, что не измерялось бы в миллиграммах и часах?

Неон улиц порождает фантазии разума. Одна за другой из-под люков просачиваются галлюцинации, стены выделяют из себя кровоточащие сны памяти, которые липкими пальцами воспоминаний хватаются за острые осколки самоконтроля.

Фантазии, галлюцинации, сны, воспоминания. Видения, картины, трансформации. Раздвоение, распад. Страх.

Теории, которые строятся вокруг постижения истины, петляют и приходят к одному и тому же выводу, будь то гейзенбергские сомнения, расселовские парадоксы, замахи Витгенштейна, доводы эволюционистов или солипсистский бред. Неопределённость субъекта, неизбежная ложь высказываемого, всеобъемлющий язык, рецепторные фантазии и сны, сны.

Китайцы раньше, гораздо раньше пришли к пониманию, нежели аналитические философы. Невозможно постичь высказываемое, пока высказываешься. Невозможно говорить о говорящем, пока говоришь.

Остаётся лишь бродить по закоулкам сознания, что иногда выбрасывают тебя в физический мир, который ты не в состоянии познать, пока являешься человеком.

Пока являешься. Мириады способов попыток перелезть через когнитивный забор, и всё ради чего. Лишь для того, чтобы увидеть правду, заглянуть за занавес, рассмотреть то, что стоит за построенными природой эманациями головного мозга. Перестать быть. Перестать жить.

Чтобы быть. Чтобы жить.

Рано или поздно река времени уносит всё. Мысли, чувства, ощущения. Остаются очерченные саморефлексией воспоминания, сопровождающие жизнь подобно Вергилию, вдруг переключившегося с эпоса на нуарную драму.

Перечисленные выше потери не вызывают особого трепета. Уходит всё, и это лишь малое. Главным трофеем, флагом бытия, забираемым временем, является новое. Среди банальных примеров можно выдумать сигареты, что ты некогда пробовал, алкоголь; свидетелем также выступает постепенно вырабатывающаяся толерантность к веществам иного рода. Тем не менее, тоска обходит и их, ибо это есть естественный исход почти любой общей вещи.

Ностальгия, как и всё остальное, имеет тенденцию к затуханию. Тлеющее настроение, впрочем, лучше всего горит на сухих ветках почти забытого восприятия нового. Именно того нового, что было доступно тебе и, как казалось - хотя и было не так - недоступно другим. Биохимия, с помощью которой ты сейчас обновляешь сенсуальную картину мира, есть не более, чем электрический разряд, тогда как настоящий большой гром уже отзвучал, а молнии раскололи лес.

Мелкие детали жизни, наслаждаться которыми можно лишь в особом состоянии, такие как некогда любимая деятельность, волшебство воскресного утра, пыль, разлетевшаяся по проникшим лучам солнца в окно, протяжённое пространство улицы, когда люди есть не вписанные объекты воли и зрения, а сартровские Другие. Леса, восходы, слова. Аллеи, церкви, автобусы. Всё уже ушло, и это не те леса, восходы, слова, аллеи, церкви, автобусы. Теперь они лишь техника; не существует более математики, разбирающей их абстрактную сущность.

Впрочем, как и тебя.

Стены текстов как надгробные эпитафии. Советуя иному человеку некое чтиво для огранки собственного стиля высказываний, усмехаешься мысли, будто литература для тебя - это росчерки чёрной ручки на клеточных полях патологоанатомического журнала. По крайней мере, более достойный выбор, нежели что-то наподобие распечатки звонков, на которую больше похож день, в котором ты давно застрял и переживаешь от пробуждения до пробуждения.

Продираясь сквозь понятийные круга своего сознания, оглядывающегося вокруг, понимаешь, что ненавидеть следует не себя и не место, страну, реальность, но факт присутствия себя в месте, стране, реальности. Наполнительной константой такого витка самоосмысления являешься не ты сам, как можно было предположить, но некая самость наличия тебя в пространстве, будто указатель вины смещается не на игрока на футбольном поле, но на заявку на участие в игре. Своеобразная деменция деятельности, выпаривание воли из открытых метафизических кастрюль, в которых каждый день, заново и заново, прорастает твоя личность, открывая глаза после кратковременной смерти, называемой сном.

Ты открываешь глаза и тем самым подтверждаешь заявку на участие в матче, о котором ты ничего не знаешь, на стадионе, где ты никогда не был, среди безликих лиц сокомандников и толп бушующих в неистовой, слепой, вечной ярости болельщиков. Твоя спина содержит твой номер, твои кресты незримо наблюдают с небес.

Ты открываешь глаза. Ты соглашаешься.

22:20 

Джихад

Meine ehre heisst treue
Ты сражаешься. Ты проигрываешь.

В тяжелейшие моменты всегда обращайся непосредственно ко Всевышнему. Он предписал тебе войну против всего сущего. Он предписал тебе джихад.

И ты сражался. И ты сражаешься. И ты проигрываешь. У тебя опускаются руки.

Ты знаешь, что будешь сражаться до конца времён, пока не кончится само время и бытие.

Потому что твоя вера сильнее. Потому что ты познал Всевышнего. Потому что тебе не страшны ужасы повседневности, тебе не страшны невзгоды, которые отпускает тебе жизнь. Тебе не страшны ни окружающие, ни ты сам, ни сны разума, ни разум снов. Тебе не страшно отсутствие денег, тебе не страшно их наличие. Тебе не страшен голод, тебе не страшно чревоугодие. Тебе не страшны тяжёлые заболевания, психические расстройства, гнев, апатия, предательство, боль, смерть.

Аллах наблюдает за тобой с высоты иссиня-чёрного полотна, и тебе следует помнить об этом. Тебе — грустному, радостному, нищему, богатому, больному, здоровому, молодому, старому, белому, чёрному, живому, мёртвому.

Тебе — верующему. Тебе — сражающемуся ни за что и за всё. Ты сражаешься с жизнью. Ты сражаешься со смертью.

Чтобы жить. Чтобы умирать.

Ничего в этой реальности не имеет значения кроме как в свете великого джихада с этой реальностью.

Ты сражаешься. Ты выигрываешь.

19:26 

Meine ehre heisst treue
Так много цвета, так много красок.

Синий перетекает в чёрный. Красный загорается на сером. Посреди серебристого расплывается голубой неон.

Ты бродишь в одиночестве, исчерпав язык саморефлексии, потеряв нить собственного нарратива, обронив логическую структуру кодификации бытия. Перезагрузка системы неизбежно влечёт за собой стирание исторических архивов долгой памяти, оставляя лишь временные инструменты, что предназначены для повседневного бытового функционирования системы. Звук стал звуком, и крики птиц стали криками птиц, перестав иметь смысловой набор коммуникации, лишая тебя звания орнитолога симулякрической мысли о том, будто код считываем. Ты поднимаешь взгляд. Многоэтажные здания упираются пиками в тучи, будто на их вершинах разрослись вороньи гнёзда, такие неуловимые, такие недосягаемые, такие синие, такие чёрные.

Асфальт перенял в себя небеса, которые кровоточат выделениями атмосферы, как принял и безостановочный поток крови из твоего носа. Ты роняешь кровь. Ты задумываешься, насколько осознанным было решение крови позволить бежать; насколько осознанно кровь стала крысой, спасающейся с корабля. Пройдя сквозь неисчислимые возгорания нервной системы, вспышек и погашений параноидального и маниакального гнева, ты можешь быть уверен лишь в одном: асфальт примет твою кровь и впечатает её в свою сущность, такую красную, такую серую.

Третья затяжка, и туман на двадцать пять секунд оседает в органе, что позволяет оставаться присутствующим. Анестезия мироздания, недорогая и недолговечная, дорогая и постоянная; недорогая материально, дорогая психически, ведь ты знаешь, что долги по кармическим кредитам выплачиваются без оглашения приговора, без воли, без участия, односторонне и безвозвратно, неизбежно приходя и сменяя формы жизнедеятельности, казалось бы, такие серебристые, такие голубые.

Так много красок, так много цвета.

11:42 

Meine ehre heisst treue
Однажды лучи солнца сплетаются в сплошную стену и строят гигантский мост между землей и космосом, и ты больше не игнорируешь их, и ты больше не отворачиваешь взгляда. Дом, зримый посредством лабиринтов окон справа, утопает, покрытый океаническим прибоем света, одномерными магнитными волнами из психической дамбы, плотины глубинных внутренних ужасов и древних, как детство, кошмаров, что наконец-то прорвалась, неизвестно как, зачем, откуда и для чего. Солнце высоко, и оно видит тебя, и ты видишь солнце, и ты высок. Его светлые послы с дипломатической миссией озарения пробираются через створки, отражения, прозрачность, мышление к эпицентру мира, к твоему головному мозгу, взрывая, возрождая, пробуждая, и ты просыпаешься от того, что высокое солнце бьёт тебя в лицо.

Удары недолговечны. Это равномерно справедливо как для твоего опыта занятий рукопашным боем, так и для кратких песочных моментов пробуждения, подобных этим. Ещё около получаса ты будешь ощущать боль от пощёчины; ещё около жизни ты будешь ощущать боль от жизни.

До следующей пощёчины. До следующей жизни.

— Там дождь пошёл.
— Ну и что?
— Там дождь пошёл. Небольшой такой, каплями.

Неконтролируемый гнев природно тождественен неконтролируемому пожару. Ты горишь изнутри, и огонь опаляет жаром твои конечности, которые, подобно языкам пламени, стремятся разрушить всё, что попадается в зоне обзора, в то время как жильцы дома, что пожираем стремительным возгоранием, задыхаются от копоти и дыма, и когда ты в очередной раз не можешь остановить яростный, фанатичный стук сердца и дыхание, что по ритму похоже на разряды молнии, ты узнаёшь, что пошёл дождь. Небольшой такой, каплями.

— Побежим?
— Побежим.

И ты пускаешься в бег, безумный бег, и ты подобен божественному ветру, который хтонический Бог раздул, заглядывая через занавески миров. Ты бежишь, и ты не остановишься; первозданное беспричинное движение, будто ты молекула, выдыхаемая лёгкими города, и после долгой задержки тебя наконец-то выпустили в плавание по бескрайним просторам физического пространства. Пока ты ещё бежишь. Пока ты ещё не остановился. Пока ты ещё не осознал, что выдыхается не кислород, а углекислый газ.

— Заказать тебе чего-нибудь?
— Закажи мне счастья...

Уровни понимания проникают всюду, и, перечитывая слова, переслушивая речи, пересматривая фотографии, набирая пароль, возвращаясь в места, перезванивая, стучась, доставая ключи, присаживаясь, прислушиваясь, кивая, забывая, уходя, закрывая глаза, ты больше не улыбаешься после. Ностальгия, последний форт из множества крепостей, построенных на территориях взросления, разобрана до последнего булыжника в основании.

Обязательный предмет для школьного образования: учить наблюдать за дуновением ветра, который сдувает песчаные замки детства.

Сны, сны, сны…

Память.

Память – вещь-в-себе. Ассоциативная связь между твоим мышлением и памятью налаживается через цепочки визуальных образов, элементов, присущих лишь самой памяти, но недоступных твоему осознанию: разбитые покрышки, столбы-обелиски и черный дым, высвобождающийся из их.

Материальная связь между памятью и тобой возникает посредством галлюциногенных воспоминаний; галлюциногенных потому, что ты уже не имеешь памяти, она испаряется. На протяжении времени ты замечаешь, что в ответ на истории людей о своём прошлом не можешь сказать ни слова; память о самом себе погасилась уже почти полностью, остались лишь некоторые неясные сновидения, похожие на компьютерные скриншоты далёких времён, замутнённые, однако, тем, что они сохранились только благодаря тому, что были многократно просмотрены в трипах и галлюцинациях, что наложило на них определённый отпечаток сомнабулических дьяволов снов твоего разума. Ты не помнишь себя в детстве; ты почти не помнишь себя дальше юности. Логически ты можешь овладеть и анализировать себя в прошлом, но лишь то, чем можно овладеть и анализировать логически; то людское, что рассказывается, испытывая определённую ностальгию, эмоции, чувства, ощущения, недоступно, при касании чьих-либо воспоминаний ты впадаешь в немой, пускай и сочувственный, ступор.

Ты погружаешься во сны, ты погружаешься в промзону, по которой блуждал много лет назад.

Раздробленная временем планировка района, гигантские заводы, трубы, рельсы, металл, стальной цвет, стальное отсутствие цвета. Ты идёшь по закоулкам отчуждённой памяти, встречая мёртвые лица, ходячих трупов, в которых не осталось ни следов памяти, ни меток жизни; не осталось даже бирок, что прикрепляют к телам в морге. Они идут толпой, они спешат, они несут, они смотрят. Они ждут.

Ты погружаешься во сны, ты погружаешься в дом, где проходило твоё детство много лет назад.

Вероятно, весна; такой специфический запах послезакатных вечеров присущ раннему маю. Ты всегда ощущал начало пятого месяца по характерному аромату, что появляется часов в семь-восемь вечера. Ты сидишь перед открытым окном на балконе и через носоглотку вдыхаешь в себя мир и тёмно-фиолетовое небо. Слияние, интеграция, поглощение звёздного полотна. Через запахи и через это распахнутое большое окно, которое перестало быть окном и впервые впустило тебя в открытый космос.

Ты погружаешься во сны, ты погружаешься на нагорный холм, куда ты забрался в детстве много лет назад.

Гору вдали обволакивает туман, и над щедро политыми дождём верхушками тёмно-зелёных деревьев затягиваются медленные тучи, то расступаясь, то окружая, то открывая, то скрывая гору от твоего взгляда, от твоей диалектики, которую ты ухватил за хвост в момент перерождения, когда формы сущего ещё не образовались в круг, представляя собой начало геометрии и фигур.

Ты погружаешься во сны.

… Сны, сны, сны.

Или память?

18:47 

Postmortem

Meine ehre heisst treue
Что-то да, с бесконечной дороги под названием «жизнь» мой дайри сошёл давно и не очень заметно.

Стало интересно — если кто увидит эту запись в своей ленте, то каким этот человек увидит в колодце своей памяти её автора?

P.S. В те редкие разы, когда я единожды в полгода захожу сюда, я неизменно правлю графу «о себе». И с каждым разом там всё меньше и меньше строк, особенно в «интересах».

The endless street called life

главная