12:36 

Lekteris
Meine ehre heisst treue
Решил собрать октябрьские зарисовки в один сплошной текст.

* * *

Days like dead dogs.

То самое отсутствие ощущения, когда в одиннадцать часов вечера стоишь в каком-то неосвещённом дворе в не самом благополучном квартале города, недалеко от места, куда выползают различные сегменты ночи: продавцы, покупатели, работники, клиенты. Невысокие смуглые толстые узбеки в спортивной одежде, по карманам которых сначала гуляют трамадол, соннат и лирика, а затем трава разных сортов (разумеется, и деньги, деньги); короткие безвкусные платья на коротких безвкусных шлюхах; покрытые тьмой салона безликие мужчины на машинах местного производства; распределение плана по листочкам бумаги, передача другому человеку; мимо проезжает машина милиции с включёнными мигалками.

И это не вызывает никакой реакции. Уже никакой реакции. Как будто во сне тебя перестали будить, и какие бы кошмары не рождала воспалённая система мышления, беззвучный шёпот человека, который спит, остаётся беззвучным.

Ты можешь сколько угодно бежать, притворяться, играть, говорить, спорить, убеждаться, разубеждаться, молчать, осознавать, нехотя соглашаться, соглашаться, признавать, соглашаться, молчать.

Ты можешь знать. Ты знаешь.

Придёт день, и самообман, как и иллюзия самообмана - ибо самообман не есть ложь, самообман есть персональная правда - начнут тлеть и испускать мыслительный дым, проходящий через носоглотку ума прямиком к геометрическим основаниям души.

Оно проходит сквозь тебя не как нож, скорее как ножницы, распарывающие карманы пиджака, где неожиданно находится нечто существенное. Некоторые мнят себя сциентистом, познавателем, исследователем, носителем истины, передатчиком. К правде близки лишь те, кто исповедуют последнее определение. Научное познание мира неизбежно экзистенциально. Быть нейробиологом и, в меньшей мере, специалистом по микрочастицам довольно опасно. Если начать осознавать. Те, кто осознают - уже не учёные. Для учёного, человека познания, познавать есть наибольшая опасность. Примерно такая же, как если человек, балующийся кодеином с трамадолом, вдруг обнаруживает шприц с коричневой жидкостью в вене.

Нужна большая смелость для того, чтобы признавать подтверждённым и доказанным тот факт, что человек есть не более чем подобие компьютерной системы, формулируемой физиологическими параметрами, регулируемой биохимическими реакциями, перерабатывающей сигналы среды, в которой она находится, и настоящий облик которой никогда не увидит. Не увидит в том числе и потому, что видеть - это уже означает использование той же системы, которая делает его человеком.

Для того, чтобы увидеть истинное, следует перестать быть человеком.

Смерть - это шаг. Дао высказанное не есть дао.

И с этим живут. В состоянии периодической амнезии, похожей на анальгетик. Опять же существуя по правилам биохимии. Просыпаются, каждый раз с более сильным чувством.

Порой это чувство удаётся загасить, не просто по методу тушения сигареты, а воспламенением иного материала. Праздники. Обряды.

Со временем перестаёшь считать религию глупой штукой. Не в стиле всепоглощающего атеистического радикализма и не в рамках четырёхстенной эрудиции. Даже не упоминаешь самообман. Религия - это ещё один набор для игр в самого себя, но расширенный существенно, существенно дальше.

Между исламом и христианством, с которыми я жил по соседству всю свою жизнь, имеется определённая чувственная разница.

Рождество, праздник, смирение, угощение, украшение, укрощение, Пасха, пение. Христианство, преимущественно православие и в куда меньшей степени католицизм, окружало меня несколько отстранённо, но всё-таки смотрело в мою сторону с предложением, приглашением. Оно не несло в себе призыв присоединиться - оно проходило рядом, немного толкалось, но неизменно с настроением, с разной палитрой мелодий.

Мусульманство же запомнилось мне благодаря смерти. Чаще всего я бывал на мероприятиях, устраиваемых мусульманами, либо по причине чьей-либо кончины, либо свадьбы. Когда я в первый раз был на утреннем плове, я нехотя держал руки перед лицом в момент, когда читали молитву. Теперь же я делаю это серьёзно и самостоятельно. Дух, под сопровождение которого проходят мусульманские службы - однообразная строгость и дисциплинированность, монотонность, целостное явление, одна нарастающая нота, единство, единобожие.

Никто не смеет сомневаться, что человек есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённая нейробиологическому механизму.

Никто не смеет сомневаться, что верующий есть не более, чем мельчайшая частица системы, подчинённой Всевышнему.
Ты открываешь книгу по аналитической философии или тибетской эсхатологии и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты наигрываешь Би Би Кинга на гитаре и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты закрываешь вкладку с фильмом Антониони и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты проверяешь почту и социальные сети и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты набираешь ноты, строя мелодию, и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты собираешь в пучок слова с образами в стихи и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты повторяешь то, что говорил раньше и понимаешь, что уже не твоё.

Ты бесцельно идёшь по улице один и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты говоришь с людьми и понимаешь, что это уже не твоё.

Ты понимаешь, что понимать - уже не твоё.

Что есть твоего, что не измерялось бы в миллиграммах и часах?

Неон улиц порождает фантазии разума. Одна за другой из-под люков просачиваются галлюцинации, стены выделяют из себя кровоточащие сны памяти, которые липкими пальцами воспоминаний хватаются за острые осколки самоконтроля.

Фантазии, галлюцинации, сны, воспоминания. Видения, картины, трансформации. Раздвоение, распад. Страх.

Теории, которые строятся вокруг постижения истины, петляют и приходят к одному и тому же выводу, будь то гейзенбергские сомнения, расселовские парадоксы, замахи Витгенштейна, доводы эволюционистов или солипсистский бред. Неопределённость субъекта, неизбежная ложь высказываемого, всеобъемлющий язык, рецепторные фантазии и сны, сны.

Китайцы раньше, гораздо раньше пришли к пониманию, нежели аналитические философы. Невозможно постичь высказываемое, пока высказываешься. Невозможно говорить о говорящем, пока говоришь.

Остаётся лишь бродить по закоулкам сознания, что иногда выбрасывают тебя в физический мир, который ты не в состоянии познать, пока являешься человеком.

Пока являешься. Мириады способов попыток перелезть через когнитивный забор, и всё ради чего. Лишь для того, чтобы увидеть правду, заглянуть за занавес, рассмотреть то, что стоит за построенными природой эманациями головного мозга. Перестать быть. Перестать жить.

Чтобы быть. Чтобы жить.

Рано или поздно река времени уносит всё. Мысли, чувства, ощущения. Остаются очерченные саморефлексией воспоминания, сопровождающие жизнь подобно Вергилию, вдруг переключившегося с эпоса на нуарную драму.

Перечисленные выше потери не вызывают особого трепета. Уходит всё, и это лишь малое. Главным трофеем, флагом бытия, забираемым временем, является новое. Среди банальных примеров можно выдумать сигареты, что ты некогда пробовал, алкоголь; свидетелем также выступает постепенно вырабатывающаяся толерантность к веществам иного рода. Тем не менее, тоска обходит и их, ибо это есть естественный исход почти любой общей вещи.

Ностальгия, как и всё остальное, имеет тенденцию к затуханию. Тлеющее настроение, впрочем, лучше всего горит на сухих ветках почти забытого восприятия нового. Именно того нового, что было доступно тебе и, как казалось - хотя и было не так - недоступно другим. Биохимия, с помощью которой ты сейчас обновляешь сенсуальную картину мира, есть не более, чем электрический разряд, тогда как настоящий большой гром уже отзвучал, а молнии раскололи лес.

Мелкие детали жизни, наслаждаться которыми можно лишь в особом состоянии, такие как некогда любимая деятельность, волшебство воскресного утра, пыль, разлетевшаяся по проникшим лучам солнца в окно, протяжённое пространство улицы, когда люди есть не вписанные объекты воли и зрения, а сартровские Другие. Леса, восходы, слова. Аллеи, церкви, автобусы. Всё уже ушло, и это не те леса, восходы, слова, аллеи, церкви, автобусы. Теперь они лишь техника; не существует более математики, разбирающей их абстрактную сущность.

Впрочем, как и тебя.

Стены текстов как надгробные эпитафии. Советуя иному человеку некое чтиво для огранки собственного стиля высказываний, усмехаешься мысли, будто литература для тебя - это росчерки чёрной ручки на клеточных полях патологоанатомического журнала. По крайней мере, более достойный выбор, нежели что-то наподобие распечатки звонков, на которую больше похож день, в котором ты давно застрял и переживаешь от пробуждения до пробуждения.

Продираясь сквозь понятийные круга своего сознания, оглядывающегося вокруг, понимаешь, что ненавидеть следует не себя и не место, страну, реальность, но факт присутствия себя в месте, стране, реальности. Наполнительной константой такого витка самоосмысления являешься не ты сам, как можно было предположить, но некая самость наличия тебя в пространстве, будто указатель вины смещается не на игрока на футбольном поле, но на заявку на участие в игре. Своеобразная деменция деятельности, выпаривание воли из открытых метафизических кастрюль, в которых каждый день, заново и заново, прорастает твоя личность, открывая глаза после кратковременной смерти, называемой сном.

Ты открываешь глаза и тем самым подтверждаешь заявку на участие в матче, о котором ты ничего не знаешь, на стадионе, где ты никогда не был, среди безликих лиц сокомандников и толп бушующих в неистовой, слепой, вечной ярости болельщиков. Твоя спина содержит твой номер, твои кресты незримо наблюдают с небес.

Ты открываешь глаза. Ты соглашаешься.

URL
   

The endless street called life

главная